Все статьи

Ордынская Ирина Николаевна.«Чевенгур» Андрея Платонова - символ любви к своему народу

Прежде чем излагать на бумаге свои мысли о романе Андрея Платонова «Чевенгур» мне небезынтересно было узнать, что пишут об этом произведении мои современники. Без преувеличения, статей на эту тему оказалось очень много, не один десяток. И в этом нет ничего удивительного, в бесконечно многослойном романе каждый может найти для себя что-то близкое и понятное.
В чрезвычайно боевой статье, пропитанной революционным духом, национал-большевик утверждал, что «Чевенгур», безусловно, является знаменем их движения.
Мудрый философ называл роман хроникой и поэмой одновременно, объявлял его сном, связывал с исследованиями Фрейда и Юнга, и, в конце концов, делал вывод, что это, конечно, «роман подсознания».
Литературовед удивлялся и радовался изображению русской души как единства противоположностей.
Убеждённый коммунист позором клеймил лжекоммунистов, предрасположенных к алчности, и доказывал, опираясь на цитаты из романа, что настоящий коммунизм – в аскетизме. Подлинная романтика читалась в его любви к «истинному свету коммунизма».
Русский Тибет находил в «Чевенгуре» эзотерик, поклонник восточных философий.
Наконец, в работе размером в роман, который раз задавалась вопросом: «Что делать с нашим народом?» - группа эстетов-писателей… и, не найдя ответа, наконец, писатели решились отправиться на поиски Чевенгура в гущу народных масс. Исследователи прекрасно путешествовали по России в период летних отпусков, беседуя со встреченными на пути сельскими жителями, находя среди них таких странных и непонятных для себя людей, что невольно у литераторов возникали подозрения, что, наверное, это и есть чудом сохранившиеся чевенгурцы. Тоску и порывы тёмного духа связали милые эстеты с состоянием души народной, потом вновь перечитали «Чевенгур», и к своей досаде не нашли у Платонова рецепта – что же всё-таки делать со странным нашим народом? Таким непонятным и пугающим.
Не перечесть мне сейчас всех мыслей о романе таких разных, не похожих друг на друга авторов статей. Скажу одно, ни с одним из них мне не захотелось спорить, потому что, на мой взгляд, многие найденное ими в «Чевенгуре», в нём, конечно, есть. Гениальный роман отражает жизнь нашей страны во всех её причудливых гранях, и ничего тут не может измениться от времени. То, что присуще всему человечеству и то, что является такими узнаваемыми чертами нашего русского народа, живёт в романе во всей полноте правды.
Нужно сказать, что во многих статьях роман «Чевенгур» объявлялся загадочным и, безусловно, утопичным. Достаточно часто встречались в текстах слова «утопия», «антиутопия», «миф», «сказочность», «примитив».
Однако утопия, по определению, нечто фантастическое, несбыточное, неосуществимая мечта, что меньше всего подходит к обозначению жанра романа, также впрочем, как и антиутопия. Потому как мировоззрение героев, не может определять жанр произведения. Когда некоторые исследователи задаются вопросом: не назвать ли нам «Чевенгур» повестью? Когда можно провести параллели между событиями в нём описанными и реальными событиями 1919 года, об утопии, наверное, не совсем уместно говорить. Мне кажется, наоборот, здесь можно и нужно говорить о реализме.
Более реалистический роман о революции просто трудно себе представить. Если говорить о сюжете, мир революции изображён с потрясающей психологической точностью, что же касается реальных событий, они часто были страшнее и абсурднее в своей бессмысленности изображённых в романе коллизий. Прочитывается, в сущности, точный срез русского бунта. Который можно перенести на любой исторический период. Пугачёв или Разин, мечта о мужицком царе, о счастье простого народа, вечная история нашей страны. Необузданная жестокость, с одной стороны, и открытая на распашку душа, способность сострадать всем бедствующим, с другой. В «Чевенгуре» анализируется тот же срез, что и в «Капитанской дочке» Пушкина. Любопытно, Платонов, оказывается, задумывался о создании романа о Пугачёве, может быть, это один из «ключей» к пониманию «Чевенгура».
Платонов рискнул и смог, используя не исторический материал, а современную ему кровоточащую действительность решить сложнейшую задачу для художника: проанализировать окружающий мир. Это очень неблагодарное дело – писать правду о своём времени, как правило, никому не прощают таких попыток, особенно талантливым писателям, произведения которых сами словно начинают жить. Ведь уничтожить книгу часто сложнее, чем реального человека. А образы художественной литературы те часто и вовсе остаются бессмертными.
В «Чевенгуре» (как и во всём творчестве Платонова), безусловно, уникален язык произведения. Однако уникальность, по-моему, не в понимании этого языка в двух крайностях: первая из них – мы имеем какие-то придуманные, искусственно созданные конструкции; вторая – нет, это точная копия реально существовавшей речи «простых» людей, революционных пролетариев. Конечно, это живая стихия языка, но, думается, не только она, а ещё и внутренне состояние человека, которое почти невозможно передать словами, только писательская интуиция Платонова в «плавильном котле» творчества способна была воссоздать в литературе полное ощущение психологической точности событий.
Рассуждения же о «надуманности» языка Платонова мне кажутся совершенно лукавыми. Дескать, что за язык, откуда взялся? Нет такого.
До чего же не повезло русским литераторам с народом! Он всегда норовил говорить, на практически непонятном, каком-то другом русском языке. Опять же поёт какие-то неправильные народные песни, упорно поёт, из века в век и никак его не переучить, не заставить пользоваться таким привычным и знакомым для интеллигенции стандартным языком.
Насколько хороша культура ради культуры, «подлинная» литература, растущая сама из себя, одно портит прекрасно построенную литературную систему – противный народ, который ни в какую не понимает высоту чистой эстетической мысли, а норовит жить своей жизнью, потому и говорит на «своём» непонятном языке, который, безусловно, кажется примитивным официальным языковедам. Откуда народ его взял, уж не Платонова ли начитался?
Но дело в том, что Андрей Платонов плоть от плоти своего народа, не сторонний наблюдатель и изучатель народной речи, а человек, чувствующий и понимающий её изнутри, на генетическом уровне. Кажется, что молчавшая веками огромная масса людей, наконец, заговорила на страницах произведений Платонова. Людей живших на тех самых, воспетых Платоновым, полях России. Это они часть того самого чернозёма, на котором они сеяли хлеб, и в который их потом хоронили, так много, так долго, что прах людей уже давно стал большей частью земли. И рабочий заговорил своим языком, хранящим потрясающие чувства очеловечивания и восхищения механизмами, с которыми сроднился. В период бури, слома, который произошёл в начале прошлого века в России, конечно, и в языке, слова перепутывали стилистические слои и меняли свои значения, проникали в привычный народный язык, делая его пёстрым. Однако подлинную основу речи заговоривших «народных масс» невозможно не почувствовать, если любить и понимать свой народ.
Непонимание «Чевенгура», языка его героев происходит во многом от непонимания собственного народа, от боязни собственного народа. Замалчивание Платонова, а то и критика его произведений, многих, ещё совсем недавних его «ярых поклонников», сейчас, может быть, связанна с «революцией наоборот». Интеллигенция сейчас снова что-то из себя представляет, чем на самом деле не является. И стыдится и боится, что её могут уличить в родственных связях с героями «Чевенгура». Теперь мы все сплошь европейцы, бизнесмены и бизнеследи или уж, по меньшей мере, белая кость дворянства. В который раз язык, как лоскутное одеяло, пестрит новоязами, английские слова с лёгкостью пишутся русскими буквами, у нас всё сплошь «презентации», «президенты», «имиджи», «брэнды» … И в этом смысле начало 21 века мало отличается от начала века прошлого. Язык всегда следует за революционными потрясениями.
Печально, что добытое Андреем Платоновым, с таким трудом, с такими потерями и болью, право говорить о своём народе его же языком, так и хочется написать – его же душой, в наше время практически не востребовано. Грустно вспоминать о чудовищных в своём безобразии попытках некоторых современных прозаиков и драматургов изображать народный язык как смесь нецензурной брани и почти нечленораздельного набора слов, что годится, скорее всего, для умственно отсталых, больных людей. Конечно, этот «выдуманный» язык ничего не имеет общего с реальной стихией современного многоголосия, и крепкое словцо, и небогатый словарный запас «необразованного» человека, это те крохи, то неважное, что можно понять, если за этим видеть главное – душу человека.
Снова с водой выплеснули ребёнка. Вместе с идеологией «рабочего класса» ушёл в тень и сам человек труда. Кто же любовно напишет о его мыслях и чувствах? Ему опять отказано в праве выговориться. Кажется, в который раз делятся люди «по сортам». Первосортные все сплошь мыслители и носители разума, поплёвывающие на остальных. А второй сорт годится только для работы, для обслуживания высоколобых? Искусство не имеет права на неравенство. Если каждый человек храм Божий, если мы свято верим в уникальность и ценность каждой души – тогда никто не должен встречать людей «по одёжке». Искусство обязано не на словах, а на деле доказывать право каждого на место под солнцем, на любовь Всевышнего.
Кто же любовно напишет о тоске, страхах и переживаниях обычного человека? О золотых руках рабочего, без которых по-прежнему не обойтись, мы ежедневно и ежеминутно пользуемся результатами труда людей, тех же пролетариев, что и сто, и двести, и более лет назад. А профтехучилищ в стране почти не осталось, а 80% всех вакансий в стране это рабочие профессии, авиационная промышленность бедствует – некому у нас делать самолёты, мы могли бы больше делать самолётов – только нет у нас квалифицированных слесарей да токарей, тех самых воспетых Платоновым, любящих сделанные из металла вещи. И подрастающие сейчас дети рабочими быть не хотят. Почти стыдно что-то делать своими руками. Мы снова с лёгкостью разлюбили свой народ, сеющий для нас хлеб, делающий для нас механизмы и машины, защищающий нас с оружием в руках.
Чему стоит поучиться у Андрея Платонова, так это любви, и особенно читается она в каждой страничке романа «Чевенгур». Для меня «Чевенгур» - это символ любви к своему народу. В этом романе нет отрицательных героев, в полном смысле этих слов, когда автор осуждает кого-то из своих персонажей, явно или завуалировано. А читателя ведь не обманешь, он всё равно почувствует - этот герой писателю несимпатичен. Платонов полон всепрощения и всепонимания к каждому, кто встречается на страницах его романа. Его любовь к героям отпускает им все недостатки и любуется достоинствами. За неприглядностью одежды или речи, когда слова не в состоянии выразить их почти детское сознание, автор находит истинную красоту души. В каждом он ищет и находит что-то хорошее, и именно через эту призму всматривается в человека.
Герои «Чевергура» не приукрашены, но по-своему прекрасны. Благодаря сердечности наполняющей страницы романа нам становятся дороги эти люди: Саша Дванов, в общем-то, романтик с чувствительной душой, Яков Титыч, мудрый народный философ, знакомый до слёз из классической литературы, искатель народного счастья Чепурный и многие другие. Но уму не постижимо, ведь Чепурный это тот же самый «лютый большевик» на раз пускающий в расход буржуев, убийца, в общем-то, но, с другой стороны, сам практически альтруист и мученик. И погибающие «буржуи», практически, оплаканы Платоновым, их дома, их вещи, их надежды, их последнее дыхание – с подлинным состраданием отдаются нам. И прочие, появляющиеся перед нами сплошной серой, невзрачной, можно сказать, отталкивающей и пугающей читателя массой, как-то незаметно под тёплым взглядом Платонова «превращаются» из непонятной толпы в отдельных людей, у каждого из которых своя судьба. И вот читатель уже готов заплакать над безымянным умирающим ребёнком, над горем его матери. Может быть, этот читатель вчера в своей будничной, суетливой жизни прошёл мимо такого же нищего, просящего милостыню ребёнка, а сегодня гений Платонова заставил его «остановиться» и посочувствовать чужому горю, пусть даже изображённому на странице книги. Однако и это немало.
Такая страшная наша человеческая жизнь, может быть, первородный грех – это кроме прочего ещё и всеобщее непонимание друг друга.
И конечно, в романе есть православие, подлинное, – это принятие автором каждого героя с любовью, как ближнего. Кажется от жалости, от сострадания к каждому человеку болит авторское сердце. И благодаря этому над повествованием ощущается Небо.
Как часто в своём эгоизме, мы не считаем нужным понимать и принимать других людей, в чём-то не похожих на нас, с настороженностью всматриваемся в каждого встречного. Стоит поучиться у Платонова любить ближнего по-настоящему. Как много понимал этот человек. Удивительно, в романе о революции, когда, кажется, правила одна бесконечная ненависть, царит беспредельная нежность к своей стране, всепонимание и всепрощение. И любовь к тому часто плохо образованному, не умеющему выражать словами мысли, неприглядному внешне нашему народу.
Когда роман начинаешь чувствовать как по-настоящему народный, легко увидеть в нём элементы русского фольклора, привычные до боли знакомые символы, практически переклички с какими-то персонажами из народного искусства. В романе есть удивительный персонаж – лошадь Пролетарская сила. Отношение Копенкина к ней - это извечно трепетное в народе отношение к лошадям и «очеловечивание» их, трудно не заметить у Пролетарской силы черты Конька-горбунка. Но мы настолько, в общем-то, привыкли к подобным лошадям-персонажам в нашей русской литературе, что не замечаем ничего странного, воспринимаем её как очередного, обычного героя. Удивительны и описания природы, в них нет ничего сентиментального, ничего нарочитого, словно стёрта дистанция между человеком и землёй, на которой он живёт, в этом есть очень много от народного восприятия окружающего мира. Это практически мифологическое сознание, когда человек воспринимает каждую составляющую природы как часть единой живой системы. Наверное, иначе нельзя писать о стране, как только зная и понимая её историю, вернее, историю культуры её народа.
Думаю, в наше время стоит перечитывать «Чевенгур», и почаще, чтобы понимать - откуда мы произошли, что связывает нас с нашей землёй, с нашим народом. Стоит, отдаливших от сегодняшних распрей, «почувствовать» Платоновский взгляд полный любви к людям, чтобы научится принимать ближнего не придуманного, а реального - грешного. Может быть, тогда, как в романе «Чевенгур», наша душа поднимется над повседневностью и мы, наконец, примиримся друг с другом, станем «целым единым» народом.
Источник www.lepta-press.ru

Тем временем:

... Ты, видно, очень удивлена,
Гунхильд.
Фру Боркман (неподвижно стоит между канапе и столом, упершись кончиками
пальцев в скатерть). Ты не ошиблась? Управляющий живет ведь в соседнем
флигеле, как тебе известно.
Элла Рентхейм. Сегодня мне надо поговорить не с управляющим.
Фру Боркман. Так тебе нужно что-нибудь от меня?
Элла Рентхейм. Да. Мне надо поговорить с тобой.
Фру Боркман (выходя на середину комнаты). Ну, так присядь.
Элла Рентхейм. Благодарю. Мне нетрудно и постоять.
Фру Боркман. Как хочешь. Но хоть расстегни пальто.
Элла Рентхейм (расстегивая пальто). Правда, здесь ужасно жарко...
Фру Боркман. Я вечно зябну.
Элла Рентхейм (стоит с полминуты молча, опираясь руками о спинку кресла
и глядя на сестру). Да, Гунхильд... вот уже скоро восемь лет, как мы не
видались.
Фру Боркман (холодно). Во всяком случае, не разговаривали.
Элла Рентхейм. Вернее, не разговаривали, да. Видеть-то ты меня, верно,
видела иногда... в мои ежегодные наезды к управляющему.

Фру Боркман. Раз или два, кажется
Элла Рентхейм. И я несколько раз видела тебя, мельком. В этом окне.
Фру Боркман. Значит, за занавесками. У тебя хорошие глаза. (Жестко и
резко.) А разговаривали мы в последний раз здесь, в комнате у меня...
Элла Рентхейм (как бы избегая продолжения разговора). Да, да, помню,
Гунхильд!
Фру Боркман. За неделю до... до того, как его выпустили.
Элла Рентхейм (делая несколько шагов в глубь комнаты). Ах, не касайся
этого!
Фру Боркман (твердо, но глухо). За неделю до того, как... директор
банка вышел опять на волю.
Элла Рентхейм (делает шаг вперед). Да, да, да! Мне-то не забыть этого
часа! Но слишком тяжело вспоминать об этом... Стоит остановиться мыслью хоть
на минуту... О-о!
Фру Боркман (глухо). А мысли все-таки ничего другого и знать не хотят!
(С. внезапным порывом, всплеснув руками.) Нет, не понимаю! Никогда в жизни
не пойму! Как могло все это, весь этот ужас обрушиться на одну семью! И
подумать - на нашу семью! На такую аристократическую семью, как наша!
Подумать, что все это должно было обрушиться именно на нее!
Элла Рентхейм...

Ибсен Генрик Юхан (Ibsen Henrik Johan)   
«Йун Габриэль Боркман»