What do you do with Chekhov's unwieldy first play, written when he was just 21? In 1984 Michael Frayn brilliantly turned it into a much tidier Gogolian farce called Wild Honey. David Hare's new version sticks closer to the original, acknowledges its inconsistencies, and yet still demonstrates why Chekhov is one of theatre's great dramatists. Chekhov does two extraordinary things in this early work. The first is to take a literary prototype, Don Juan, and recast him in Russian terms, so that he becomes a 27-year-old provincial schoolmaster, Platonov, who is "slightly married" but immensely attractive to other women, including a widowed landowner, her young stepdaughter and an earnest chemistry student. The Chekhovian irony is that Platonov is an essentially passive figure - the pursued rather than the pursuer, the superfluous man as sex object and, as he himself confesses, one of the living dead. Chekhov's point is that only in a world of quack doctors, land-grabbing merchants and rapacious horse thieves would Platonov acquire such fatal attraction.
But the play is also an experiment with form. There is none of the symphonic realism of Chekhov's later plays. Instead he throws in everything he can think of: love affairs, shootings, attempted suicides, summer parties. And he starts with a hugely crowded canvas, like one of WP Frith's Victorian genre paintings, and then gradually focuses on the characters who really matter. The technique is wasteful but yields one great later scene, when the drunk, dishevelled Platonov is cornered in his schoolroom by the erotically ardent widow, Anna Petrovna. Two desperations collide over the vodka bottle, and the result is that fusion of comedy and tragedy that was to be Chekhov's greatest contribution to world drama. The intimations of genius are there, even in this sprawling, overcrowded work. But the real star of Jonathan Kent's admirably fluid production is designer Paul Brown. On the wide, open space of the stage he creates an epic vision of rural Russia, complete with towering sunflowers, birch trees and river. The magical moment when picnickers return in gathering twilight stirs poetic memories of Peter Stein's staging of Gorky's Summerfolk. But Brown also captures Platonov's schoolhouse confinement: a child's toy train stands by the local railway track, evoking both domesticity and possible escape. Aidan Gillen's saturnine Platonov is faithful to the play's vision of the hero: inward, brooding, somnambulistically seductive. But I was even more taken with Helen McCrory's impassioned, tragically isolated Petrovna, Adrian Scarborough's perkily bumptious local doctor, and Camilla Power's bespectacled chemistry student, who sees Platonov's insults as a form of sexual advance. And the real joy of the evening is one of discovery, seeing Chekhov's first play at last presented in all its wild, prophetic and glorious imperfection.
Тем временем:
... Он был мастак по части несчастных случаев, прибавок к жалованью, путешествий. Разговор принял вкус давно остывшей яичницы в клинике для ревматиков. Я пытался было завести разговор о Плутоне, потому что эта планета и ее тайны более остальных занимали меня, но он не поддержал меня, напротив, как то сразу помрачнел и замкнулся. Больше всего он оживлялся, когда ему задавали сугубо земные вопросы, например:
— Как вы считаете, мне не повредит немного спагетти?
— Можно мне заниматься гимнастикой в данное время суток?
— Как насчет этой вакансии в Сан Франциско? Не пора ли подсуетиться?
На подобные вопросы у него всегда был готов ответ. Его самонадеянность не знала границ. Время от времени, желая придать своим словам больший вес и драматизм, он закрывал глаза, словно окидывая мысленным взором астральную карту звездного неба. Он мог предсказывать будущее, правда, довольно неохотно, но странное дело: пока мы разговаривали, ему, как и простому смертному, пришлось купить утреннюю газету, чтобы узнать, что творится на русском фронте. Спроси я его о положении дел на бирже (не упал ли, допустим, уровень цен), вряд ли он проявил бы большую осведомленность, нежели я. Спустя несколько недель ожидалось затмение Луны, и он зорко следил за всевозможными землетрясениями и колебаниями почвы; к счастью, какая то богом забытая сейсмографическая станция зафиксировала колебания почвы в пяти шести тысячах миль от берега в Тихом Океане. Никто не пострадал, разве что какие нибудь глубоководные чудища…
Где то через неделю Джеральд позвонил мне и пригласил на новоселье. Он пообещал мне встречу с восхитительной Стрельчихой с грудью, как налитые яблоки, и губами цвета спелой малины.
— Вы очень скоро вступите в фазу повышенной активности, — выпустил Джеральд на прощанье стрелу. В его устах это прозвучало весьма многообещающе. Однако, поразмыслив, я пришел к выводу, что активность сама по себе вещь крайне бессмысленная. Муравьи с пчелами тоже активны, причем, постоянно и что с того? К тому же меня раздражала сама идея активности. Я жил в мире с самим собой и хотел, чтобы все оставалось, как есть, по крайней мере, пока.
Ближе к вечеру мы подъехали к дому Джеральда. Я прихватил с собой двух друзей, Весы и Стрельца...
