Характеристика творчества

Андрей Платонович Платонов — писатель с трудной судьбой. После яркого дебюта книги “Епифанские шлюзы” в 1927 году Платонов сразу же завоевал известность в литературных кругах. В 1928 году у него выходят уже две книги, он широко печатался в журналах, пока не вышли его сатирические рассказы “Государственный житель” и “Усомнившийся человек”, раскрывающие силу, подоплеку и перспективу бюрократизма в нашем обществе. После выхода рассказов Платонова подвергли резкой и несправедливой критике. Обвиняли писателя в тяжелых идейных грехах. Наклеивали ярлык “кулака” и “правоуклониста”. Отныне все произведения Платонова объявлялись вражескими, их печатание запрещалось. Единственное, что разрешалось печатать,— это критика. В 1937 году Платонов вынужден был покаяться. Он писал: “Мои литературные ошибки не соответствовали моим субъективным намерениям”. Лишь через семь лет после смерти писателя вышла небольшая книжка рассказов. Полностью наследие писателя увидело свет в девяностые годы, через сорок лет после их написания.
В данной ситуации Платонова угнетала не нищета, а безысходность, хождение по кругу, страшное искажение смысла жизни. Революция приносит надежду на скорое обретение смысла жизни. Человек освободится и станет подлинным творцом, кузнецом своего счастья. В это время для Платонова человек — борец и победитель. Его герой не борется с врагом, а созидает. Ему дорог не воин, а — строитель. Революция и искусство, считал Платонов, дают человеку смысл существования, открывают широкие перспективы.
Уже у раннего Платонова, свято верящего в маршрут “паровоза истории”, ощущается стремление проверить: а туда ли мчится паровоз, будут ли люди счастливы.
“Епифанские шлюзы” повествуют о событиях XVIII века, когда хотели соединить Волго-Донской бассейн шлюзами, но попытка сорвалась. Руководит проектом англичанин Бертран Перри. Он приехал заработать деньги на женитьбу. Никого не щадя, инженер гибнет сам в пыточной башне Кремля. Он од-шовременно жертва и палач. Историческая повесть “Епифанские шлюзы” вполне прозрачно намекала на современную ситуацию, когда не государство существует для людей, а они для государства.
В 1927—1929 годах писатель работает над повестью “Сокровенный человек” и романом “Чевенгур”. В них Платонов (описывает события недавней истории — революцию.
Чевенгур — небольшой город, в котором “группа товарищей” пытается построить коммунизм. Первая часть романа повествует о поисках счастья странниками. Они бродят по России, охваченной войной. Во второй части романа показано, что герои-странники пришли в некий город Чевенгур, где коммунизм уже построен. Однако город как бы изымается из потока истории. Чевенгурцы живут для товарищей, но предварительно они истребляют всех “недостойных коммунизма”. На поиски исчезнувшего из-под власти государства города отправляются регулярные части, которые истребляют чевенгурцев. Но удивительно — жители умирают с облегчением, освобождаясь от скуки “построенного рая”. Романом “Чевенгур” Платонов показал бесперспективность пути, по которому пошла Россия после революции. Герои романа — жертвы неправильно поставленной цели. В этом их беда, а не вина.
А что же повествует “Сокровенный человек”? Пухов не предатель, а сомневающийся. Что за тайну хранит он в душе? В душе Фома несет страсть к подлинному познанию, неуспокоенность. Не все так просто и однозначно в человеке, хотя сам он хочет дойти “до самой сути”, и, в первую очередь, до сути революции. Почему он Фома? Намек на апостола Фому, единственного постигшего смысл учения Христа, его сокровенную суть. Автор дает реальную картинку тех лет: “На всем пространстве двора лежали изувеченные неимоверной работой паровозы. Эшелоны царской войны, железные дороги гражданской войны — все видели паровозы, а теперь залегли в смертном обмороке, в деревенские травы, неуместные рядом с мариной”. Какая печальная музыка прощания с уходящим, общая беззащитность растений, паровозов, людей. Всеобщее космическое сиротство. Непривычный для читателя взгляд на гражданскую войну.
Страшной картиной начинается повесть: проголодавшийся Фома режет колбасу на гробе жены. Резко сдвинуты понятия жизни и смерти, повседневности и вечности. “Осиротевшему” Фоме нужно жить дальше. Зачем революция? Помогает она людям или осложняет их жизнь? Стали ли люди счастливее? “Зачем революция,— думает Фома,— если она не несет высшей справедливости. Только пиршество смерти, все новые и новые жертвы”. Пухов — вечный странник, он как пушинка, влекомая ветром, путешествует, толкаемый тайными запросами души. Фома — сторонний наблюдатель, созерцающий все то, что несет за собой революция: плохо и плохой краской замазан Георгий Победоносец, а вместо него — портрет Троцкого. На станцию, переполненную пассажирами, прибывает поезд, везущий одного командующего, разъясняющего, что “буржуазия целиком и полностью сволочь”. Удручает Пухова не сами “глупости революции”, а отсутствие в сознании ее участников нравственной перспективы. Влекомый по земле, не находит нигде себе места Фома, так как не находится места в революции его душе. Само движение приносит герою радость и душевное успокоение. Он хочет покоя и всеобщего примирения, а не вражды и борьбы. “Хорошее утро”,— говорит Пухов. “Да, вполне революционное”,— отвечает машинист. И опять сомнение. Прочно ли счастье в послереволюционном мире?
На этот вопрос ответит повесть “Котлован”. Она описывает события “великого перелома”. Повесть показывает гибель рабочих, посланных на борьбу с кулачеством и подавление кулака, как класса эксплуататоров. И работу на котловане, который роют, чтобы построить не просто дом, город, а будущее счастье. А котлован становится могилой для маленькой Насти. Здесь прослеживается параллель с Достоевским, который устами своего героя отвергал будущее всеобщее счастье, в основе которого заложена слезинка ребенка. Одна слезинка! А о каком же счастье можно мечтать, если оно зиждется на костях, в том числе и детей. Котлован — фундамент для общепролетарского дома — постепенно превращается в братскую могилу, в которой хоронят не только умерших рабочих, но и надежду на “светлое будущее”. Главный герой повести Вотщев. Его фамилию можно трактовать как любовь к вещественному миру, или вотще — напрасно, или, еще резче, попал как кур во щи... Платонов выступает здесь как мастер эпизода. Любая деталь много говорит без слов. Герои повести не хотят сомневаться, они перестают думать.
Необычный язык произведений Платонова помогает автору раскрыть читателям смысл задуманного. “Дождь порол землю”, то есть мучал, а не поил. Речь автора и его героев — это скрытая ирония. Платонов нарочно коверкает фразу, чтобы показать нелепость происходящего: “продолжать летать, умолкнувшим образом... будучи убитым...” Его язык подчинен стилю эпохи — стилю лозунгов и штампов. Оказалось, что русский язык потерян, остались одни словесные уроды. Постепенно мы приходим к пониманию символики автора.
Произведения Платонова находят все новых и новых поклонников.

Тем временем:

... Подумать только, день-деньской на ногах, пожимаешь руки,
произносишь речи или того хуже - слушаешь их сам! Кричишь "ура" королю
и родине и салютуешь флагу, пока рука не онемеет! Слушаешь, как играют
"Боже, храни короля" и "Типерери", да еще слезу из себя выжимаешь, - ну
прямо солдатик с картинки! Вконец измотали, я даже сон потерял. Честное
слово, сэр Пирс, мне и "Типерери" эту никогда не доводилось слышать,
пока я не воротился из Фландрии, зато теперь она до того мне надоела,
что раз вечером, когда какой-то ни в чем не повинный мальчонка
вытянулся передо мной на улице, отдал честь и начал насвистывать
"Типерери", я отвесил ему хорошую оплеуху, да простит мне господь.
Сэр Пирс (умиротворяюще). Да, да, я тебя понимаю, прекрасно понимаю. Такие
вещи действительно очень надоедают. Я и сам порой дьявольски устаю во
время парадов. Но, видишь ли, с другой стороны, все это дает известное
удовлетворение. Ведь это наш король и наша родина, не так ли?
О'Флаэрти. Конечно, сэр, как вам не называть ее вашей родиной, когда здесь
ваше поместье. Ну а у меня ни черта здесь не было и нет. А что касается
короля, да хранит его бог, так мать спустила бы с меня шкуру, назови я
своим королем кого-нибудь, кроме Парнела.
Сэр Пирс (встает, потрясенный). Твоя мать! Что за вздор, О'Флаэрти! Она
глубоко предана королю. Всегда была глубоко предана. Если кто-нибудь в
королевской семье заболевает, она всякий раз при встрече со мной
справляется о здоровье больного и так беспокоится, словно речь идет о
тебе - ее единственном сыне.
О'Флаэрти. Что ж, она моя мать, сэр, и не мне говорить о ней худо. Но, по
правде говоря, второй такой смутьянки, как она, не сыскать до самого
креста из Моунастербойса. Она всегда была первейшей бунтовщицей и
стояла за фениев и заставляла меня, бедного невинного ребенка, утром и
вечером молиться святому Патрику, чтобы он очистил Ирландию от
англичан, как когда-то - от змей. И удивлены же вы, наверно, сэр Пирс,
всем, что я сейчас рассказал!
Сэр Пирс (не в силах оставаться на месте, отходит на несколько шагов)...

Шоу, Джордж Бернард (Shaw, George Bernard)
«О'Флаэрти, кавалер ордена Виктории»