Он должен стоять так (частенько в окопах пехоты), чтобы каждый звук от противника слышал раньше любого из крайних постов и - по выбору..
>ужасов чуть ли не полстолетия не как русская, а как весьма приверженная своему очагу цивилизованная немецкая дама, чей домашний уклад отнюдь не так сильно отличался от домаш..
узнали, что проще, добрей суходольских господ "во всей вселенной не было", но узнали и то, что не было и "горячее" их; узнали, что темен и сумрачен был старый суходольский..
Свист, грохот, лязг, движение - заглушили Живую человеческую речь, Немыслимыми сделали молитву, Беседу, размышление; превратили Царя вселенной в смазчика колес. М. Волошин. “Пар”
Писатель Андрей Платонович Платонов был из рабочих. Участник гражданской войны, потом самозабвенный работник восстановительного периода. Разбирался в механизмах, электростанции строил. Очень любил паровозы. Часто описывал их в рассказах, и выходили они у Платонова как живые. Блестящие, железные существа, с огнем и паром внутри. Платонова восхищают механизмы. Они исполнены логики, загадочны, но понятны... Кроме механизмов — паровозов, динамо-машин, дизелей и болиндеров — прозу Андрея Платонова населяют люди, его литературные герои, которых автор тщательно и скрупулезно описывает. От этого они становятся не совсем живые. То есть они ходят, точнее перемещаются, разговаривают, совершают индивидуальные и коллективные осмысленные действия, но из совокупности движений и поступков не прорастает сложное растение жизни. Складывается впечатление, что писатель вооружен сильным микроскопом, который дает ясные и четкие картины отдельных частей организма человека, но не получается увидеть все сразу. Не получается представления о жизни в целом. Какая она? Что она такое? Феномен жизни вообще тревожит и раздражает Платонова. Ей, жизни, не годится внутренняя логика существования паровозов и кораблей. Писателю тяжело с этим примириться. Он понял, как работает электричество и почему летают самолеты. Он уверен, что жизнь проще, чем сложные и сильные механизмы. Надо только увидеть, как сцепляются ее крохотные колесики и шестеренки, и тогда логичным и понятным станет человеческое существо. “Не убывают ли люди в чувстве своей жизни, когда прибывают постройки?” — спрашивает Платонов. Ведь живое и неживое суть одно и то же. Стоит только понять эту истину и сгинут проклятые вопросы, исчезнут бессмысленные тайны. Утром Козлов стоит “над спящим телом Прушевского”. Характерный для Платонова пассаж и точное наименование того, что являют собой персонажи “Котлована”: не люди, не герои, а тела. Иногда мыслящие, иногда нет. По сути это не важно. Вощев “с размышлением” произносит: “Без думы люди действуют бессмысленно”. И тогда понимаешь, что над всем в повести властвует любопытный и далеко не простодушный интеллект автора. Ф. М. Достоевский — предтеча и учитель Платонова — тоже не брезговал авторским присутствием на страницах своих романов. Только личина, в которую он рядился, являла нам человека недалекого, а зачастую — глупого. Его герои постоянно выходят из-под авторского контроля. Появление нового персонажа — всегда скандал. Автор прячется за второстепенными фигурами, часто их голосами произнося главные вещи. Вспомним безымянного капитана в “Бесах”, только и сказавшего: “Если Бога нет, то какой же я капитан”. В этом весь Достоевский, “человек из подполья”. Платонов, наоборот, доминирует в своей прозе. Это его стиль. Его кредо. Он бригадир бригады, начальник цеха, механик паровоза. Он видит сразу всех и все объемлет. Он слегка приоткрывается и дает себя узнать в инженере: “Весь мир он представлял мертвым телом — он судил его по тем частям, какие уже были им обращены в сооружения; мир всюду поддавался его внимательному и воображающему уму, огражденному лишь сознанием косности природы”. “Котлован” — сооружение ума Андрея Платонова. Он судит, движет, заселяет, мыслит в нем. В телах, созданных им, нет свободы и самовластия, нет тумана страстей, и подвиг не озаряет душу счастьем. “Дребезжащее состояние счастья”, испытанное героями перед закладкой котлована, томление духовых оркестров, гробы вместо кроватей, тотемный медведь-молотобоец на кузне — вот обычный инвентарь платоновской прозы. Что не разглядели мы в своих ночных кошмарах, додумал за нас писатель. Он здесь самый главный. Он полностью подчинил сюжетное движение повести своему творческому сознанию. Он препарирует человека в поисках души и находит кости, кровь и жилы. Его проза напоминает рисунки Леонардо да Винчи. Желтой сепией по желтой бумаге. Платонов рисует черным углем на черной земле. Его стиль — это стиль подлинного искусства, когда солгать означает умереть. Его проза телесна, а душа нежна. Он молится фальшивым богам, но вера искупает этот мелкий грех. Слова, собранные в эту книгу, обработаны томлением гения. В ней есть правда эпохи, ее кровь, ее гнев и мечта
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... Никогда ничего даже похожего на то, что случилось, со мной не было, да и не будет больше. На меня точно затмение нашло... Или, вернее, мы оба получили что-то вроде солнечного удара... И поручик как-то легко согласился с нею. В легком и счастливом духе он довез ее до пристани, - как раз к отходу розового Самолета, - при всех поцеловал на палубе и едва успел вскочить на сходни, которые уже двинули назад. Так же легко, беззаботно и возвратился он в гостиницу. Однако что-то уж изменилось. Номер без нее показался каким-то совсем другим, чем был при ней. Он был еще полон ею - и пуст. Это было странно! Еще пахло ее хорошим английским одеколоном, еще стояла на подносе ее недопитая чашка, а ее уже не было... И сердце поручика вдруг сжалось такой нежностью, что поручик поспешил закурить и, хлопая себя по голенищам стеком, несколько раз прошелся взад и вперед по комнате. - Странное приключение! - сказал он вслух, смеясь и чувствуя, что на глаза его навертываются слезы. - "Даю вам честное слово, что я совсем не то, что вы могли подумать..." И уже уехала... Нелепая женщина! Ширма была отодвинута, постель еще не убрана. И он почувствовал, что просто нет сил смотреть теперь на эту постель. Он закрыл ее ширмой, затворил окна, чтобы не слышать базарного говора и скрипа колес, опустил белые пузырившиеся занавески, сел на диван... Да, вот и конец этому "дорожному приключению"! Уехала - и теперь уже далеко, сидит, вероятно, в стеклянном белом салоне или на палубе и смотрит на огромную, блестящую под солнцем реку, на встречные плоты, на желтые отмели, на сияющую даль воды и неба, на весь этот безмерный волжский простор... И прости, и уже навсегда, навеки. - Потому что где же они теперь могут встретиться? - "Не могу же я, подумал он, не могу же я ни с того, ни с сего приехать в этот город, где ее муж, ее трехлетняя девочка, вообще вся ее семья и вся ее обычная жизнь!" И город этот показался ему каким-то особенным, заповедным городом, и мысль о том, что она так и будет жить в нем своей одинокой жизнью, часто, может быть, вспоминая его, вспоминая их случайную, такую мимолетную встречу, а он уже никогда не увидит ее, мысль эта изумила и поразила его...
