Художественное своеобразие произведения А. Платонова «Котлован».
Желанием исследовать одну из самых сложных проблем XX века — проблему приобщения человека к новой жизни — проникнута трагическая мистерия о коллективизации, созданная Андреем Платоновым необычайно быстро: с декабря 1929 по апрель 1930 года, так же, как создавался роман Николая Чернышевского “Что делать?”, тоже написанный на злобу дня. Теперь, когда мы знаем многочисленные произведения, по-священныэ коллективизации, мы можем с полным правом сказать, что процесс этот сложный, неоднозначный. В “Котловане” автор разбивает миф о светлом будущем. Исторический и литературный контекст повести — “политика сплошной коллективизации” и “ликвидации кулачества как класса”. Мы встречаемся здесь и с философской обобщенностью, и с глубокой мифологизацией жизни: рабочие роют котлован под фундамент “общепролетарского дома”, в котором должно потом счастливо жить новое поколение. Задумался о смысле жизни и рабочий Вощев, уволенный с маленького механического завода, потому что устрашился от производства “среди общего темпа труда”. Задумался о том, что ему “без истины трудно жить”. Он тоже попадает на рытье котлована: ему очень хочется “выдумать что-нибудь вроде счастья, чтобы от душевного смысла улучшилась производительность”. Вощев — это народный мыслитель, “сокровенный человек”, странник, “не движущийся в соответствии с генеральной линией”, а имеющий свою дорогу в жизни. Может быть, он первый понимает, что котлован — это новое рабство, оно основано на ритуалах новой веры: безоговорочном подчинении командам Сталина, приведшим к созданию тоталитарного государства. Он не видит к себе уважения со стороны рабочих или профсоюзных деятелей, которые советуют ему молчать. И тогда он, замысливший переустройство мира романтик и мечтатель, горько бросает в лицо новым бюрократам: “Вы боитесь быть в хвосте: он — конечность, и сели на шею!.. Без думы люди действуют бессмысленно!” Платонов уже с первых страниц определяет главные темы повести: исполнитель и творец, личное и общественное, уважение к достоинству человека и его жизни. В самой фамилии “Вощев” сопрягаются два начала: древнерусское слово “воск” — что-то мягкое, природное, органическое, и “вотще” — “напрасно” (так напрасен будет поиск этим героем счастья, истины и справедливости в “Котловане”). Ряд фонетических аналогий можно продолжить русской пословицей “попал как кур во щи” (в ощип), в которой центральным является звуковой комплекс “вощи” — от корня “вощ”, “воск”. При внешней несовместимости и даже противоречивости всех этих значений в истории Вощева они сплетены воедино, взаимно дополняя друг друга: это связано и с психологическим миром персонажа — он собирает в мешок “всякую безвестность мира для памяти”, ищет смысл общего и отдельного существования — “план общей жизни”. Сюжет русской пословицы в биографии Вощева получает грустно комическое воплощение: в колхозе имени Генеральной линии активист ставит Вощева на “куриное дело” — “перещупать всех кур и тем самым определить к утру наличие свежеснесенных яиц”. Его фамилия определяет и его духовный путь — от надежды обрести всемирную истину к осознанию ничтожности общих усилий в достижении идеала и личного существования: “Вощев стоял в недоумении над этим униженным ребенком, он уже не знал, где же теперь будет коммунизм на свете, если его нет сначала в детском чувстве и в убежденном впечатлении. Вощэв согласился бы снова ничего не знать и жить без надежды в смутном вожделении тщетного ума, лишь бы девочка была целой, готовой на жизнь, хотя бы и замучилась с течением времени”. Платонов употребляет в повести “юродивый”, изломанный язык — результат смещения, сдвига нормативных лексических и синтаксических отношений. Язык этот рассчитан не на понимание, а на запоминание, смысл слов выхолащивается. Здесь применяются политические маркированные слова-ярлыки, идеологически окрашенная лексика: “отправить на коллективизацию”, “узкими масштабами строиться”, “в одном колхозе горюешь”. Это партийные агитки и лозунги, применяемые на Организационном Дворе по отношению к кулакам: “Какое я тебе лицо? Я никто: у нас партия — вот лицо!.. Являйся нынче на плот, капитализм, сволочь!” И метод вступления в колхоз знакомый: “Пишись! А то в океан пошлю!” Описывая раскулачивание, Платонов использует прием гротеска, так как в раскулачивании принимает участие Медведь-молотобоец. Иногда в нем автор подчеркивает человеческое начало, именно это отмечает и Настя. Умирая, она просит позаботиться о Мишке Медведеве. И тогда срабатывают метафоры “работать как зверь” и “медвежья услуга” — так проявляется в повести одна из сокровенных платоновских идей. Умирает девочка Настя — уходит от людей в будущее, все дороги ведут в “Котлован” — к всемирному сиротству, бездомности. Раз нет у людей дома (они даже спят в гробах и готовят их себе “впрок”, что уже само по себе бесчеловечно), значит нет связующего звена между поколениями, нет уюта, гармонии, покоя. И тот дом, который они должны были построить для светлого будущего, превращается в могилу ребенка, в могилу людей. В притчевой форме, мудро и ненавязчиво, Платонов, как мне кажется, дает нам понять, что насильно загонять человечество в счастье нельзя. Тогда вместо обещанного рая мы можем получить нечто противоположное. Это повесть-предупреждение о том, что ложные идеи могут загубить тысячи людских жизней и стать трагедией народа. Наверное, народ наш научился извлекать уроки из своего исторического прошлого.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
...
This new chief, quite ready to appear on the political
stage, and to measure himself against Louis XIV., however
gigantic the fortunes of the Grand Monarch loomed in the
future, was William, Prince of Orange, son of William II.,
and grandson, by his mother Henrietta Stuart, of Charles I.
of England. We have mentioned him before as the person by
whom the people expected to see the office of Stadtholder
restored.
This young man was, in 1672, twenty-two years of age. John
de Witt, who was his tutor, had brought him up with the view
of making him a good citizen. Loving his country better than
he did his disciple, the master had, by the Perpetual Edict,
extinguished the hope which the young Prince might have
entertained of one day becoming Stadtholder. But God laughs
at the presumption of man, who wants to raise and prostrate
the powers on earth without consulting the King above; and
the fickleness and caprice of the Dutch combined with the
terror inspired by Louis XIV., in repealing the Perpetual
Edict, and re-establishing the office of Stadtholder in
favour of William of Orange, for whom the hand of Providence
had traced out ulterior destinies on the hidden map of the
future.
The Grand Pensionary bowed before the will of his fellow
citizens; Cornelius de Witt, however, was more obstinate,
and notwithstanding all the threats of death from the
Orangist rabble, who besieged him in his house at Dort, he
stoutly refused to sign the act by which the office of
Stadtholder was restored. Moved by the tears and entreaties
of his wife, he at last complied, only adding to his
signature the two letters V. C. (Vi Coactus), notifying
thereby that he only yielded to force.
It was a real miracle that on that day he escaped from the
doom intended for him.
John de Witt derived no advantage from his ready compliance
with the wishes of his fellow citizens. Only a few days
after, an attempt was made to stab him, in which he was
severely although not mortally wounded...
