И все они были голые. Вернее, полуголые, что еще страшнее. Их голубые вигоневые штаны были наполнены огромными подвижными ягодицами...
Многие дети выражают или по крайней мере изображают протест, а мне было хоть бы что. Я философствовал с ползунков. Из принципа настраивал себя против жизни...
.." АРФЫ И СКРИПКИ (1908-1916) "Свирель запела на мосту..." "Душа! Когда устанешь верить?..." "И я любил. И я изведал.....
... Если отбросить гнусавость, его речь весьма напоминает диалект фешенебельного лондонского общества с его тенденцией (иногда довольно приятной) заменять дифтонги чистыми гласными, а последние превращать в нечто совершенно отличное от традиционного произношения. Он произносит "ау", как долгое "а", "ом" - как краткое "а" и употребляет вместо долгого "о" обычное "оу", вместо долгого "а" краткое "и", вместо краткого "а" краткое "э", вместо краткого открытого "э" просто краткое "э", с одним исключением: когда за гласной следует "р", он обозначает присутствие этой гласной не тем, что произносит ее,- этого он никогда не делает, - а тем, что растягивает и смягчает гласную, порой даже так сильно, что она звучит у него совершенно правильно. Провинциальное "эл" превращается в его краткой передаче в "эй". Все эти столичные ухищрения, повергающие в ужас любого англичанина, кроме кокни, невозможно передать без помощи фонетической транскрипции, разве что вышеупомянутым крайне несовершенным способом. На человеке мундир береговой охраны, явно с чужого плеча и весьма потрепанный. Держится он этаким театральным морским волком, и это удается ему настолько успешно, что его можно принять за разносчика рыбы самого низкого пошиба, которому посчастливилось найти работу на Биллингсгейте в разгар сезона. Вся повадка его свидетельствует о серьезном намерении втереться в доверие к миссионеру - вероятно, с какой-нибудь корыстной целью.
Человек. День добрый, мистер Рэнкин.
Миссионер быстро приподнимается и поворачивается, по долгу своему сразу примирившись с тем, что ему не дадут спокойно работать...
