остью изменившиеся, мы видим целыми и невредимыми, как когда-то, и далекие горы, взморья, которые мы видели в поездках десятки лет назад, мы снова находим во всей их св..
Ты не исключение. У тебя комплекс моей неполноценности. Как известно, Лаврентию Берии поставляли на дом миловидных старшеклассниц...
Это... это просто... Сольнес. Покажите-ка, фрекен. (Наклоняется, как бы желая заглянуть в гросбух, и шепчет.) Кая? Кая (продолжая писать, тихо)...
Ниже нами приводится текст рекламной брошюры, изданной в Нью-Йорке на 8 европейских языках "Международным промышленным обозрением" (Internationale Industriale Revu) *1. Нельзя отказать в незаурядном литературно-рекламном даровании составителю этой брошюры, как нельзя отказать этому деловому сочинению в империалистическом цинизме, корректной порнографии и чудовищной пошлости, вызывающей своими размерами даже грусть. Однако, есть что-то в стиле этой брошюры, что роднит ее с духом Анатоля Франса, если позволено нам будет здесь произнести это великое и честное имя. Это, отчасти, и дало нам смелость опубликовать это неслыханное произведение. Нет лучшего документа для характеристики эпохи живого загнивания буржуазии и ее полной моральной атрофии, чем нижеприводимый. Ничего подобного не приходилось читать даже нам - искушенным профессиональным читателям. Ожидая всего от современных заправил капитализма, бюрократии, фашизма и военщины, давших свои отзывы рекламируемому прибору, мы все же не ожидали у них полного отсутствия ума и чувства элементарного такта. Конечно, т.Шкловский *2, тонко сыронизировавший посредством формального метода надо всей этой ахинеей, из этого правила исключается. Оказывается, не права физиология ("мозг разлагается одним из последних органов"), а права русско-большевистская поговорка: разум отнимается первым - у того, кого хочет казнить История. Именно так: поэтому и смердит на все земное пространство от этого демонстрируемого англо-евро-американского сочинения, от этого сектора империализма. Поэтому лучшая контр-"антисексуальная" агитация - напечатание этого любопытного документа, ибо у людей задвигается выражение на лицах, а на лицах засияет розовый смех - лучший друг души и желудка и худший враг всего этого индустриально-морально-физиологического удушающего безумия.
Лондон, Париж, Копенгаген, Брюссель, Нью-Йорк, Варшава, Будапешт, Багдад, Пекин, Сингапур, Шанхай, Гонконг, Мельбурн, Чикаго, Франкфурт н/Одере и н/Майне, Токио, Лиссабон, Севилья, Рим, Афины, Монтевидео, Константинополь, Ангора, Калькутта, Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айрес, Мекка, Каир, Вифлием, Александрия, Бангкок, Дамаск, уполномоченные на всех пассажирских судах Гамбург-Америка линия, а также на воздушных линиях Дерулюфт и Люфт-Ганза *3.
Милостивые Государи и Государыни!
Столь различны эпохи, столь различны местоположения стран, столь различны культуры, где работает наша мировая фирма. Однако, спрос на наши патентованные изделия имеется всюду - от Арктики до Антарктики, включая и эти последние, не исключая, однако, и диких стран меж тропиками Рака и Козерога.
... Теперь между каменными плитами дорожек пробивались усики дикой
петрушки и водосбора. Колодец среди двора зарос папоротником.
Запущенные розы одичали; их длинные спутанные ветки тянулись по всем
дорожкам. Среди букса алели большие красные маки. Высокие побеги
наперстянки склонялись над травой, а бесплодные виноградные лозы,
покачиваясь, свисали с ветвей боярышника, уныло кивавшего своей
покрытой листьями верхушкой. В одном углу сада поднималась ветвистая магнолия с темной листвой,
окропленной там и сям брызгами молочно-белых цветов. У ствола магнолии
стояла грубая деревянная скамья. Монтанелли опустился на нее. Артур изучал философию в университете. В тот день ему встретилось
трудное место в книге, и он обратился за разъяснением к padre. Он не
учился в семинарии, но Монтанелли был для него подлинной
энциклопедией. - Ну, пожалуй, я пойду, - сказал Артур, когда непонятные строки
были разъяснены. - Впрочем, может быть, я вам нужен? - Нет, на сегодня я работу закончил, но мне бы хотелось, чтобы ты
немного побыл со мной, если у тебя есть время. - Конечно, есть! Артур прислонился к стволу дерева и посмотрел сквозь темную листву
на первые звезды, слабо мерцающие в глубине спокойного неба. Свои
мечтательные, полные тайны синие глаза, окаймленные черными ресницами,
он унаследовал от матери, уроженки Корнуэлла(*7). Монтанелли
отвернулся, чтобы не видеть их. - Какой у тебя утомленный вид, carino, - проговорил он. - Что поделаешь... В голосе Артура слышалась усталость, и Монтанелли сейчас же заметил
это. - Напрасно ты спешил приступать к занятиям. Болезнь матери,
бессонные ночи - все это изнурило тебя. Мне следовало настоять, чтобы
ты хорошенько отдохнул перед отъездом из Ливорно(*8)...
