Темнота черней чернил. Дьявол, знать, тебя учил Поступать безбожно! Дождь и гром. В глазах черно. Баба, выгляни в окно! Дура, выгляни в окно! Ах, тебе не жалко?..
Плывут у нас по Волге ли, по Каме ли Таланты - все при шпаге, при плаще, - Руслан Халилов, мой сосед по камере, - Там Мао делать нечего вообще! 1978-1979..
) Да ведь это ректор! Мадам Хельсет. Верно - ректор! Ребекка. Нет, вот славно! Увидите, он к нам. Мадам Хельсет...
Москва Издательствво "ПРАВДА", Библиотека "ОГОНЕК", 1990
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ Пожалуй, не погрешу против истины, сказав, что знаменитый Дом Герцена на Тверском бульваре, он же булгаковский MACCO ЛИТ-"Грибоедов" (завидна судьба-история этого старинного особняка!), для многих студентов размещенного здесь Литературного института s большей мере был и остается Домом Платонова. В этих же стенах Андрей Платонов жил и работал двадцать лет, и еще до середины 70-х на втором этаже флигеля, в соседстве с учебными аудиториями, сохранялась в неприкосновенности вдовой и дочерью писателя обычная московская квартира гения отечественной литературы двадцатого века. Впрочем, еще и в те недавние времена, пока провидческие книги писателя были спрятаны от нашего народа в спецхраны архивов и библиотек, гениальность Андрея Платонова считалась столь же очевидно-абсурдной, сколь доказательство теоремы Ферма. Как будущие "литрабы", мы платоновское творчество проходили -- по разделу "советская проза 20--40-х гг."--полубегом, в предзачетной спешке, по учебнику-хрестоматии для гуманитарных вузов, где в труху было пережевано, что нам следовало усвоить. Но в оттепельные шестидесятые Дом Платонова успел приоткрыться -- пусть и ненамного, однако щелочка осталась, манила, и соблазн "случайно" обознавшись дверью проникнуть в этот Дом был велик... Тяготы жизни не приучили вдову писателя Марию Александровну к доверчивой открытости, и все-таки особенно упрямых поклонников Платонова она пускала в квартиру, дарила беседой, давала читать -- под залог студенческого билета или на честное слово -- платоновские книги и журналы. Литинститутское начальство знало все--Мария Александровна сетовала: ректор не раз призывал ее "прекратить свои ликбезы". Запреты, понятно, цели не достигали -- слишком притягателен был Дом Платонова. Андрей Платонович, переехав в Москву, поселился в этой квартире тридцатилетним сложившимся писателем, автором нескольких книг. Но работу над "Чевенгуром" завершал здесь. И очерки, вызвавшие великодержавный гнев, и повести "Котлован" и "Ювенильное море", и рассказы "Такыр", "Возвращение", "Фро", "Одухотворенные люди", роман "Джан" и десятки других повестей, рассказов, пьес -- тоже здесь. Полная трагизма жизнь Платонова оживала в медленных воспоминаниях Марии Александровны: чудовищный гнет многолетней травли, арест и гибель сына Платона (Гоши, Тотика, как называл его отец), нищета, война, болезнь--здесь, до последнего январского дня 1951 года.
... Сам-то я как поступал? Чуть только спелись сердца - глядь, и тела туда же за ними, - челядь берет пример с господ! И выходит на поверку, что месяц серебристый - всего-навсего сводник. Жена. Ты бы поглядел, какие роскошные книжки господин майор посылает к нам в дом. Твоя дочь-то молится по этим книгам. Миллер (свистит). Как же, молится! Много ты понимаешь! Простую, натуральную пищу нежный желудок его милости не переваривает. Сначала господин майор должен отдать ее на выварку искусным поварам той адской, чумной кухни, что зовется изящной словесностью. В печку всю эту пакость! Девчонка наберется бог знает чего, разного невероятного вздора, кровь у нее забурлит, как от шпанской мушки, - и прощайте тогда крупицы христианской веры, которую отец и так уж с грехом пополам в ней поддерживал! В печку, тебе говорят! Девчонка забивает себе голову всякой чертовщиной, уносится мыслью в тридесятые государства и в конце концов потеряет, позабудет дорогу в родные палестины, устыдится, что ее отец - скрипач Миллер, и отвадит хорошего, почтенного зятя, который как раз пришелся бы мне ко двору... Ну уж нет, накажи меня бог! (Вскакивает; в сердцах.) Скорей, пока не поздно! А майору... да, да, майору... поворот от ворот. (Направляется к выходу.) Жена. С ним надо быть повежливее, Миллер. Мы немало нажились на одних только его подарочках!.. Миллер (возвращается и останавливается перед ней). Это что же, плата за честь моей дочери?.. Убирайся ты к черту, мерзкая сводня!.. Лучше я возьму скрипку и пойду по миру, буду играть за тарелку супу, лучше я разобью свою виолончель и набью ее навозом, но только ни за что не притронусь к деньгам, ради которых единственное мое дитя пожертвовало своею душою и вечным спасением. Откажись от проклятого кофе и от нюхательного табаку, - вот тебе и не нужно будет торговать красотой твоей дочери. Я жрал до отвала и носил тонкие сорочки еще до того, как этот отпетый негодяй повадился ко мне в дом. Жена...
