»Du,« sagte er flusternd, »gelt, du bist ja jetzt verheiratet?«
»Ja, freilich.«
»Eben drum...
Народ безмолвствует. В толпе действуют комиссии, прохаживаются детективы. РУБИ-КИРЯЙ (отважно). Произвол! Его уводят. МСЬЕ ДВУРОЖКО (вытирая руки о рубаху Самарского)...
Это не был брак по любви. Маркиз женился по настоянию друзей и, так как
ему было все равно, предоставил им выбор невесты; однако ни он, ни она ни
разу об этом не пожалели...
Человек, если он проживет хотя бы лет до двадцати, обязательно бывает много раз близок к смерти или даже переступает порог своей гибели, но возвращается обратно к жизни. Некоторые случаи своей близости к смерти человек помнит, но чаще забывает их или вовсе оставляет их незамеченными. Смерть вообще не однажды приходит к человеку, не однажды в нашей жизни она бывает близким спутником нашего существования,-- но лишь однажды ей удается неразлучно овладеть человеком, который столь часто на протяжении своей недолгой жизни -- иногда с небрежным мужеством -- одолевал ее и отдалял от себя в будущее. Смерть победима,-- во всяком случае, ей приходится терпеть поражение несколько раз, прежде чем она победит один раз. Смерть победима, потому что живое существо, защищаясь, само становится смертью для той враждебной силы, которая несет ему гибель. И это высшее мгновение жизни, когда она соединяется со смертью, чтобы преодолеть ее, обычно не запоминается, хотя этот миг является чистой, одухотворенной радостью. Недавно смерть приблизилась ко мне на войне: воздушной волной от разрыва фугасного снаряда я был приподнят в воздух, последнее дыхание подавлено было во мне, и мир замер для меня, как умолкший, удаленный крик. Затем я был брошен обратно на землю и погребен сверху ее разрушенным прахом. Но жизнь сохранилась во мне; она ушла из сердца и оставила темным мое сознание, однако она укрылась в некоем тайном, может быть последнем, убежище в моем теле и оттуда робко и медленно снова распространилась во мне теплом и чувством привычного счастья существования. Я отогрелся под землею и начал сознавать свое положение. Солдат оживает быстро, потому что он скуп на жизнь и при этой малой возможности он уже снова существует; ему жалко оставлять не только все высшее и священное, что есть на земле и ради чего он держал оружие, но даже сытную пищу в желудке, которую он поел перед сражением и которая не успела перевариться в нем и пойти на пользу. Я попробовал отгрестись от земли и выбраться наружу; но изнемогшее тело мое было теперь непослушным, и я остался лежать в слабости и во тьме; мне казалось, что и внутренности мои были потрясены ударом взрывной волны и держались непрочно,-- им нужен теперь покой, чтобы они приросли обратно изнутри к телу; сейчас же мне больно было совершить даже самое малое движение; даже для того, чтобы вздохнуть, нужно было страдать и терпеть боль, точно разбитые острые кости каждый раз впивались в мякоть моего сердца. Воздух для дыхания доходил до меня свободно через скважины в искрошенном прахе земли; однако жить долго в положении погребенного было трудно и нехорошо для живого солдата, поэтому я все время делал попытки повернуться на живот и выползти на свет.
... Щеки у него толстые, и назвать рассказ: "Петька спасен". В журналах любят такие заглавия". "Па-аршивенький рассказ, - весело бухнуло под фуражкой, - и тем более, что мы где-то уже это читали!" - Молчать, я погибаю! - приказал я мозгам и открыл глаза. Передо мною не было адмирала и Черномора и не было моих часов в кармане брюк. Я пересек улицу и подошел к милиционеру, высоко поднявшему жезл. - У меня часы украли сейчас, - сказал я. - Кто? - спросил он. - Не знаю, - ответил я. - Ну, тогда пропали, - сказал милиционер. От таких его слов мне захотелось сельтерской воды. - Сколько стоит один стакан сельтерской? - спросил я в будочке у женщины. - 10 копеек, - ответила она. Спросил я ее нарочно, чтобы знать, жалеть ли мне выброшенные 9 копеек. И развеселился и немного оживился при мысли, что жалеть не следует. "Предположим - милиционер. И вот подходит к нему гражданин..." "Ну-те-с?" - осведомились мозги. - Н-да, и говорит: часы у меня свиснули. А милиционер, выхватывает револьвер и кричит: "Стой!! Ты украл, подлец". Свистит. Все бегут. Ловят вора-рецидивиста. Кто-то падает. Стрельба. "Все?" - спросили желтые толстяки, распухшие от жары в голове. "Все". "Замечательно, прямо-таки гениально, - рассмеялась голова и стала стучать, как часы, - но только этот рассказ не примут, потому что в нем нет идеологии. Все это, т. е. кричать, выхватывать револьвер, свистеть и бежать, мог и старорежимный городовой. Нес-па [Не так ли? (фр.)], товарищ Бенвенутто Челлини". Дело в том, что мой псевдоним - Бенвенутто Челлини...
