В жизни вдвоём есть много неудобств. Правительство, по странной заботливости, отсылало его на две недели из места его ст..
напротив, - в чулан для стирки и мытья посуды; входная дверь, с тяжелым замком, щеколдой и громоздким деревянным засовом, расположена в передней стене, между окном, которое находитс..
) Нигилизм относительно труда. (Изжит.) Негодность к практической работе. (Годность.) Объединяющий всех напряжённый атеизм, некритически приним..
--------------------------------------------------------------- Андрей Платонов. Собрание сочинений в пяти томах. Т.1. М.: 1998, с. 87-89 OCR, Андрей Никитин-Перенский, info@imwerden.de, 2002, ---------------------------------------------------------------
Очередной
Третий свисток... Я вхожу в ворота завода, прохожу мимо контрольной будки и иду по огромному заводскому двору в свою "первую",как нумеровалась наша литейная. Асфальтовая дорожка бежит и вьется вокруг выступов и стен колоссальных зданий, где -- я слышу -- уже начал биться ровным темпом мощный пульс покорных машин. В мастерскую вхожу почти радостный, -- ведь сейчас она оживет, задрожит, загремит -- и пойдет игра до вечера... Здороваюсь с товарищами по работе и усаживаюсь на железной плите пола и спуска к вагранной печи. Закуриваем -- иначе нельзя -- перед работой и после нее, пред уходом, это делается всегда и всеми. Рука почти автоматически вертит бумагу; не спеша делимся табаком... Засыпаем в печи металл. Пускаем электромоторы, открываем нефть. И -- гаснет солнце за высокими окнами, забывается все... Клубы желто-зеленого чада вихрями рвутся из печей от плавящегося металла. Газ лезет в глаза, горчит рот, тяготит душу... Содрогаются высокие подпотолочные балки, пляшут полы и стены, ревет пламя под бешеным напором струй нефтяной пыли и воздуха... Неумолимо и насмешливо гудит двигатель; коварно щелкают бесконечные ремни... Что-то свистит и смеется; что-то запертое, сильное, зверски беспощадное хочет воли -- и не вырвется, и воет, и визжит, и яростно бьется, и вихрится в одиночестве и бесконечной злобе... И молит, и угрожает, и снова сотрясает неустающими мускулами хитросплетенные узлы камня, железа и меди... Бьются горячие пульсы дружных машин; мелькая швами, вьются змеи -- ремни. -- Илюш, а Илюш! Ты б слазил, глянул, что там за штука такая. Намеднись ты как ловко насос проноровил... -- Обращаются ко мне. Перед самым спуском уже готового металла в тигли неожиданно застопорил мотор, и монотонно гудящая печь смолкла, накаленные стенки потемнели. Я иногда исправлял небольшие поломки в машинах, избегая тем необходимости звать монтера. Так это было неделю назад с насосом, подающим воздух. Я сначала хотел отказаться, но, подбадриваемый, взял ящик с инструментом и полез по лестнице к электродвигателю, подвешенному к стене. Неисправность была пустяковая, и я ее быстро обнаружил. Снизу дали ток -- и мертвый мотор ожил, завыл и захлопал приводным ремнем. И вновь полился поток пламени на распростертый в печах металл.
...) И как можно несуразнее использовались двенадцать часов их отдыха. За счЈт этих двенадцати часов их вели из зоны в зону, строили, обыскивали. В жилой зоне их тотчас вводили в никогда не проветриваемую палатку -- барак без окон -- и запирали там. В зиму густел там смрадный, влажный, кислый воздух, которого и двух минут не мог выдержать непривыкший человек. Жилая зона была доступна каторжанам еще менее, чем рабочая. Ни в уборную, ни в столовую, ни в санчасть они не допускались никогда. На всЈ была или параша, или кормушка. Вот какой проступила сталинская каторга 1943-44-го годов: соединением худшего, что есть в лагере, с худшим, что есть в тюрьме.1 На 12 часов их отдыха еще приходилась утренняя и вечерняя проверка каторжан -- проверка не просто счетом поголовья, как у зэков, но обстоятельная, поименная перекличка, при которой каждый из ста каторжан дважды в сутки должен был без запинки огласить свой номер, свою постылую фамилию, имя, отчество, год и место рождения, статьи, срок, кем осужден и конец срока; а остальные девяносто девять должны были дважды в сутки все это слушать и терзаться. На эти же двенадцать часов приходились и две раздачи пищи: через кормушку раздавались миски и через кормушку собирались. Никому из каторжан не разрешалось работать на кухне, никому -- разносить бачки с пищей. Вся обслуга была -- из блатных, и чем наглее, чем беспощаднее они обворовывали проклятых каторжан -- тем лучше жили сами, и тем больше были довольны каторжные хозяева -- здесь, как всегда за счЈт Пятьдесят Восьмой, совпадали интересы НКВД и блатарей. Но так как ведомости не должны были сохранить для истории, что каторжан морили еще и голодом, -- то по ведомостям им полагались жалкие, а тут еще трижды разворованные добавки "горняцких" и "премблюд". И все это долгой процедурой совершалось через кормушку -- с выкликом фамилий, с обменом мисок на талоны. И когда можно было бы наконец свалиться на нары и заснуть -- отпадала опять кормушка, и опять выкликались фамилии, и начиналась выдача тех же талонов на следующий день (простые зэки не возились с талонами, их получал и сдавал на кухню бригадир)...
