Хочет стать поэтом, но не имеет для этого ничего, кроме маниакального желания. Ночами просиживает над экспромтами. Здесь он не причес..
Подумать только, день-деньской на ногах, пожимаешь руки, произносишь речи или того хуже - слушаешь их сам! Кричишь "ура" королю и родине и салютуешь флагу, пока рука не онемеет!..
Семилетний ребенок весь долгий летний день своей жизни был занят работой: он заботился о двух братьях, еще более маленьких, чем он. Самую же меньшую сестру пока еще нянчила сама мать, и старший семилетний сын до некоторого времени как бы отдыхал от нее. Но он знал, что скоро и сестра будет отдана в его хозяйство, потому что у матери опять подымался живот, хотя она и говорила сыну, что это от еды. Отец и мать семилетнего Семена Пономарева были люди добрые, поэтому мать постоянно рожала детей; чуть откормив грудью одного, она уже починала другого. -- Пускай живут,-- говорил отец, узнав, что жена опять понесла,-- чего им там томиться? -- Папа, а где они там?-- спрашивал Семен.-- Они там мертвые? -- А то какие же?-- говорил отец.-- Раз с нами не живут, то мертвые. -- Они там мучаются?-- узнавал Семен. -- Ты видишь, сюда все лезут -- значит, мучаются,-- сообщал отец.-- С нами им плохо: ты уж большой -- сам знаешь, а там еще хуже... -- У нас плохо,-- говорила мать, засовывая хлебную жвачку в рот самой меньшей дочери.-- Ох, плохо... Отец глядел на мать кроткими, сильными глазами. -- Ничего. Пусть растут: не жить им -- еще хуже. Лишь года три-четыре после своего рождения Семен отдыхал и жил в младенчестве, потом ему стало некогда. Отец сам сделал тележку из корзины и железных колес, а мать велела Семену катать по двору маленького брата, пока она стряпает обед. Среди дня маленький брат спал, но вскоре просыпался и плакал,-- тогда его приходилось опять возить по двору кругом -- мимо сарая, нужника, калитки в сад, мимо флигеля, плетня, мимо ворот на улицу и снова к сараю. Затем, когда родился и подрос еще один брат Семена, он их сажал в тележку сразу двоих и тоже возил по двору кругом, пока не умаривался. Уморившись, он просил у матери хлеба в окно, и она ему давала кусок, а Семен снова усердно упирался руками в грядушку тележки и вез ее перед собой, забываясь в долгом путешествии среди соломинок, сора, камешков и редких травинок двора; он глядел на них вниз сонными глазами и шептался с ними о чем-то или думал в уме, что они тоже такие, как он, и нечего ему скучать, они ведь молчат и не скучают -- ни соломинки, ни трава. Иногда Семен разговаривал со своими братьями в тележке, но они мало понимали его и любили плакать; если они плакали долго, то Семен их наказывал, давая каждому рукой по голове, но редко. Семен видел, что его братья -- жалкие люди и, может быть, плачут от испуга, что их обратно прогонят туда, где они были мертвые, когда не рожались. "Пусть живут",-- соглашался Семен. Время от времени Семен спрашивал у матери в окно: -- Мама, пора? -- Нет, нет, катай их еще!-- отвечала мать из комнаты.
..... Воспоминания Керн... И какую-нибудь популярную брошюру о вреде алкоголя. - Знаете, я столько читал о вреде алкоголя! Решил навсегда бросить... читать. - С вами невозможно разговаривать... Шофер поглядел в нашу сторону. Экскурсанты расселись. Аврора доела мороженое, вытерла пальцы. - Летом, - сказала она, - в заповеднике довольно хорошо платят. Митрофанов зарабатывает около двухсот рублей. - И это на двести рублей больше, чем он стоит. - А вы еще и злой! - Будешь злым, - говорю. Шофер просигналил дважды. - Едем, - сказала Аврора. В львовском автобусе было тесно. Коленкоровые сиденья накалились. Желтью занавески усиливали ощущение духоты. Я перелистывал "Дневники" Алексея Вульфа. О Пушкине говорилось дружелюбно, иногда снисходительно. Вот она, пагубная для зрения близость. Всем ясно, что у гениев должны быть знакомые. Но кто поверит, что его знакомый - гений?! Я задремал. Невнятно доносились какие-то лишние сведения о матери Рылеева... Разбудили меня уже во Пскове. Вновь оштукатуренные стены кремля наводили тоску. Над центральной аркой дизайнеры укрепили безобразную, прибалтийского вида, кованую эмблему. Кремль напоминал громадных размеров макет. В одном из флигелей находилось местное бюро путешествий. Аврора заверила какие-то бумаги и нас повезли в "Геру" - самый фешенебельныйместный ресторан. Я колебался - добавлять или не добавлять? Добавишь - завтра будет совсем плохо. Есть не хотелось... Я вышел на бульвар. Тяжело и низко шумели липы. Я давно убедился: стоит задуматься, и тотчас вспоминаешь что-нибудь грустное. Например, последний разговор с женой... - Даже твоя любовь к словам, безумная, нездоровая, патологическая любовь, - фальшива. Это - лишь попытка оправдания жизни, которую ты ведешь. А ведешь ты образ жизни знаменитого литератора, не имея для этого самых минимальных предпосылок... С твоими пороками нужно быть как минимум Хемингуэем... - Ты действительно считаешь его хорошим писателем? Может быть, и Джек Лондон хороший писатель? - Боже мой! При чем тут Джек Лондон?! У меня единственные сапоги в ломбарде...
