— Да нет, с чего бы это я решил ей платить? Я имею в виду ту, что бросила меня столь бессердечно. — Отплатить — как именно? — А черт меня побери, если я знаю, — сказал он...
Подумать только, день-деньской на ногах, пожимаешь руки, произносишь речи или того хуже - слушаешь их сам! Кричишь "ура" королю и родине и салютуешь флагу, пока рука не онемеет!..
Брюсовские боги высились и восседали, окончательно покончившие с заоблачьем и осевшие на земле боги. Но, настаиваю, матерьялом их был мрамор, а не гипс. _________________..
На вокзале уже стоял под парами тяжелый, мощный паровоз с прицепленным к нему вагоном -- снегоочистителем. На снегоочистителе было написано: "Система инженера Э. Бурковского". "Кто этот Бурковский, где он сейчас и жив ли? Кто ж его знает!"-- с грустью подумал Пухов, и отчего-то сразу ему захотелось увидеть этого Бурковского. К Пухову подошел начальник дистанции: -- Читай, Пухов, расписывайся, и -- поехали!-- и подал приказ: "Приказывается правый путь от Козлова до Лисок держать непрерывно чистым от снега, для чего пустить в безостановочную работу все исправные снегоочистители. После удовлетворения воинских поездов все паровозы поставить для тяги снегоочистителей. В экстренных случаях снимать для той же тяги дежурные станционные паровозы. При сильных метелях впереди каждого воинского состава должен неотлучно работать снегоочиститель, дабы ни на минуту не было прекращено движение и не ослаблена боеспособность Красной Армии. Пред. Глав. рев. комитета Ю.-В. ж. д. Рудин. Комиссар путей сообщения Ю.-З. ж. д. Дубанин". Пухов расписался -- в те годы попробуй не распишись! -- Опять неделю не спать!-- сказал машинист паровоза, тоже расписавшись. -- Опять!-- сказал Пухов, чувствуя странное удовольствие от предстоящего трудного беспокойства: все жизнь как-то незаметней и шибче идет. Начальник дистанции, инженер и гордый человек, терпеливо слушал метель и смотрел поверх паровоза какими-то отвлеченными глазами. Его раза два ставили к стенке, он быстро поседел и всему подчинился -- без жалобы и без упрека. Но зато навсегда замолчал и говорил только распоряжения. Вышел дежурный по станции, вручил начальнику дистанции путевку и пожелал доброго пути. -- До Графской остановки нет!-- сказал начальник дистанции машинисту.-- Сорок верст! Хватит ли воды у вас, если топку придется все время форсировать? -- Хватит,-- ответил машинист.-- Воды много -- всю не выпарим! Тогда начальник дистанции и Пухов вошли в снегоочиститель. Там уже лежали восемь рабочих и докрасна калили чугунку казенными дровами, распахнув для свежего воздуха окно. -- Опять навоняли, дьяволы!-- почувствовал и догадался Пухов.-- А ведь только что пришли и харчей жирных, должно, не едали! Эх, идолы! Начальник дистанции сел на круглый стул у выпуклого окна, откуда он управлял всей работой паровоза и снегоочистителя, а Пухов стал у балансира. Рабочие тоже встали у своих мест, у больших рукояток, посредством которых по балансиру быстро перекидывался груз -- и балансир то поднимал, то опускал снегосбросный щит. Метель выла упорно и ровно, запасшись огромным напряжением где-то в степях юго-востока. В вагоне было не чисто, но тепло и как-то укромно.
... А я-то, всегда чувствовавшая себя недостойной этих очагов (усыпальниц!) Рода. (Говорю о домах с колонистами и о своей робости перед ними.)
--------- 14-го ноября, второй день службы. Странная служба! Приходишь, упираешься локтями в стол (кулаками в скулы) и ломаешь себе голову: чем бы таким заняться, чтобы время прошло? Когда я прошу у заведующего работы, я замечаю в нем злобу. --------- Пишу в розовой зале, - розовой сплошь. Мраморные ниши окон, две огромных завешенных люстры. Редкие вещи (вроде мебели!) исчезли. ---------- 15-го ноября, третий день службы. Составляю архив газетных вырезок, то есть: излагаю своими словами Стеклова, Керженцева, отчеты о военнопленных, продвижение Красной Армии и т.д. Излагаю раз, излагаю два переписываю с "журнала газетных вырезок" на "карточки"), потом наклеиваю эти вырезки на огромные листы. Газеты тонкие, шрифт еле заметный, а еще надписи лиловым карандашом, а еще клей, - это совершенно бесполезно и рассыпется в прах еще раньше, чем сожгут. Здесь есть столы: эстонский, латышский, финляндский, молдаванский, мусульманский, еврейский и несколько совсем нечленораздельных. Каждый стол с утра получает свою порцию вырезок, которую затем, в течение всего дня, и обрабатывает. Мне все эти вырезки, подклейки и наклейки представляются в виде бесконечных и исхищреннейших вариаций на одну и ту же, очень скудную тему. Точно у композитора хватило пороху ровно на одну музыкальную фразу, а исписать нужно было стоп тридцать нотной бумаги, - вот и варьирует: варьируем. Забыла еще столы польский и бессарабский. Я, не без основания, "русский" (помощник не то секретаря, не то заведующего). Каждый стол - чудовищен. Слева от меня - две грязных унылых еврейки, вроде селедок, вне возраста. Дальше: красная, белокурая - тоже страшная, как человек, ставший колбасой, - латышка: "Я эфо знала, такой миленький. Он уцастфофал в загофоре и эфо теперь пригофорили к расстрелу...
